Предатели [СИ] - Айя Субботина

— Я не буду это подписывать, пока не увижу дочь и ты не разорвешь мой от нее отказ.

Это я сказала?

Мысли путаются, как спугнутые птицы, но как-то очень быстро рассаживаются по местам, чтобы в открывшемся свободном пространстве, появилась та самая я, которая не побоялась выступить против Островского, не побоялась хотя бы попытаться его обыграть, не испугалась ничего, потому что хотела выжить и вырваться на свободу.

Я всегда восхищалась той Анфисой.

И даже как-то стыдно, что сыграла в эту машину времени и позволила вернуть себя на четыре года назад, когда шарахалась даже от собственной тени.

— Ты это серьезно? — подается вперед Островский, и дорогой паркет подгибается под «пяткой» его трости. — Думаешь, раз ублюдок тявкнул на меня, имеешь право вести себя, как блядина с гонором?

Что-то не так.

Я прожила с этим человеком четыре года под одной крышей.

По одной его интонации могу понять, когда, как и чем он будет меня бить.

Сейчас Островской, хоть и корчит царя, но… даже почти вежлив. Насколько вежливость и Островский вообще могут быть совместимы.

— Я серьезно, Марат, — стараясь выдержать ровный тон. — Что хочешь подпишу, только отдай мне дочь.

Мне кажется, он даже готов подумать над моим предложением, но тут Светлана наклоняется к его уху и что-то шепчет, поглядывая в мою сторону как нарочно для того, чтобы у меня и мысли не было думать, что речь не обо мне.

Островский снова от нее отмахивается.

Светлана поджимает губы и скрещивает руки в явном выражении недовольства. Забыла ща годы вольной жизни, что тут у нас не южные страны, Европы и демократия. Это — другая реальность, где прав тот, у кого золотой МастерКард, счета в офшорах и застолья в компании «верхов».

— Подписывай, Анфиса, и выйдешь отсюда прямо сейчас, даже на своих ногах.

«Я заберу тебя, верь мне…» — как соломинка, за которую держусь из последних сил, слова Рэйна.

— Сначала верни Александру, Марат.

Он долго и пристально смотрит мне в глаза, пугает этим своим непроизнесённым: «Ты совсем страх потеряла?!»

Не сдаюсь. До боли, до рези в ладонях сжимаю кулаки.

Что-то точно поменялось. Марат «убивал» меня и за меньшее.

Значит, теперь нужно стоять на смерть.

— Приведиье мелкую, — наконец, поддается Островский, и я не знаю, кто в эту минуту удивлен больше — он сам, я или Светлана.

У сестры совершенно белое от злости лицо. С чего бы?

Какое ей дело до нас с Капитошкой, если сама же просила отодвинуться?

Но все попытки понять ситуацию, гаснут, когда охранник приводит мою сонную малышку. Она трет глаза кулаками, осматривается и только когда понимает, что не спит, бросается ко мне, чтобы крепким вьюнком обхватить за ноги.

Перебираю ее растрепанные ото сна волосы.

Агата никогда не заплетает ей косички, а сегодня я не смогла этого сделать из-за выставки.

— Теперь подписывай, Анфиса, — приказывает Марат.

— У меня было еще одно условие.

— Я помню, помню… — Он противно скалится и у него начинает дрожать веко. В последнее время такое часто. Сказывается сидящая в его башке болезнь. — Но либо ты подписываешь сейчас, либо я убью вас обоих. И начну вот с нее, — подбородком в сторону Алексы.

А вот теперь он не шутит.

Узнаю прежнего Марата.

Я прошу дать мне ручку, ставлю пару росчерков.

Конечно, это просто заявление для суда — отказ от материальных ценностей в обмен на быстрый процесс. Уверена, все остальное Островский устроит без моего участия. Быстро, чтобы потащить в постель Светлану. Что он собирается там с ней делать?

Рассмеялась бы, но поджимаю губы от греха подальше.

Островский приглядывается к моей подписи.

Шамкает губами.

И приказывает своим людям «вышвырнуть нас где-нибудь подальше».

Машина, темная дорога в ливень и молнии.

Мы с Капитошкой жмемся друг к другу, как котята, потому что даже сейчас я скорее поверю в то, что это — конец, а никакая не свобода.

— Все холосо будет, — пытается успокоить меня Алекса, и мне становится стыдно, что она — такая маленькая, успокаивает большую меня, а не наоборот. — Лэйн обещал.

Когда машина останавливается, сквозь густые потоки воды на стеклах, я вижу лишь лесополосу по обе стороны дороги. Дом Островского за городом, мы ехали не так долго, чтобы вернуться в столицу.

Кажется, дорогу перегородил еще один черный «внедорожник».

Тяжело дышу и что есть силы прижимаю к себе Капитошку.

Это не свобода. Нет.

Сажусь так, чтобы пнуть ногами первого же, кто сунется к нам через пассажирскую дверь.

За стеклом — тонкая черная тень.

Короткий обмен неясными фразами.

Дверь открывается.

— Привет, Единорожка, — слышу знакомый голос, и горло сводит от внезапно рухнувшего на плечи облегчения.

Я вряд ли понимаю, как Рэйн берет Алексу на руки, как помогает мне выйти, как уверенно держит за руку и твердой походкой ведет к своему внедорожнику. Дождь на наши головы — просто как из ведра. За несколько метров пути между автомобилями, успеваем промокнуть с ног до головы.

Внутри салона тихо.

— Не уходи! — Как ненормальная, хватаю Рэйна за рукав пиджака, когда понимаю, что он собирается вернуться. — Не надо, пожалуйста!

Он оглядывается, мягко, но уверенно снимает мою руку.

Мне хочется, чтобы улыбнулся, сказал что-то теплое, ободряющее, но у него снова все тот же совершенно непроницаемый взгляд. Чтобы сказал хоть что-то.

Но после короткого обмена взглядами, Рэйн просто захлопывает дверь, и его фигура за окном мгновенно размывается потоками дождя.

— Мамочка, куда он? — волнуется Капитошка.

— Все будет хорошо, — повторяю как мантру, обнимая дочь и приглаживая ее растрепанные волосы.

На Капитошке ее любимая пижама — белая единорогах. Я притягиваю дочь к себе, вдыхаю ее запах и обещаю, что мы больше никогда не расстанемся. Что бы ни случилось — всегда будем вместе.

Проходит несколько долгих минут, прежде чем дверь снова открывается — на этот раз рядом с водителем — и Рэйн усаживается на сиденье, ероша мокрые и прилипшие ко лбу волосы. Сейчас они кажутся почти красными, как будто реагируют на его настроение.

Он не произносит ни звука, но водитель заводит мотор, и машина резко стартует с места.

Еще ничего не ясно, но Капитошка рядом со мной, я подписала документы о разводе, и мы едем прочь от того места, где я провела четыре самых ужасных года в моей жизни. Марат не оставит все это просто так, он сам любит говорить, что «проглатывают» только бляди, а он — мужик,